– И что дальше?

– Дальше мы подождём несколько дней, солдаты отдохнут, я съезжу на охоту, а мужики тем временем подумают о своей судьбе.

– Ваша светлость полагает, что они умеют думать?

– О своей шкуре умеет думать кто угодно. А если они не придумают ничего толкового, то я всё равно не стану жечь дома. Я оставлю в деревне небольшой отряд, человек десять под командованием нашего вахмистра, а потом, если мужики так и не образумятся, здесь появятся переселенцы из Пашинской пущи.

– Уголь… – напомнил ван Мурьен. – Пашинские угли годятся только на стенах рисовать.

– Научатся, – мрачно пообещал граф. – Сами не научатся, батожьём научу.

– Кстати, – оживился дядюшка, – вы заметили, что к непокорным огнёвцам вы относитесь гораздо мягче, нежели к смиренным пашинцам? Тут вы уговариваете, а там грозите палкой.

– А что, бывает иначе? С нерадивым рабом именно так и поступают. Когда огнёвцы смирятся, с ними будет такой же разговор. Власть считается только с тем, кто ей не подчиняется, а когда подданный взнуздан, его можно доучить плёткой. Впрочем, и здесь лишняя жестокость вредна. Вам, дядюшка, никогда не приходилось объезжать коней? Это искусство многому научает в плане внутренней политики.

– У вас весьма здравые суждения, – пробормотал ван Мурьен, – но я бы сначала обучил пашинцев ремеслу, и только потом начал набирать переселенцев… Впрочем, у меня слипаются глаза. Предлагаю обсудить тонкости выездки лошадей завтра…

На следующий день депутации от огнёвских углежогов не появилось, и через день, ван Гариц, как и собирался, отправился на охоту. О настоящей загонной ловле речи идти не могло: лес незнакомый, да и людей мало, так что граф взял с собой только Павия, обещавшего показать, как следует перенимать непуганую дичь на водопое. Ван Мурьен ехать отказался, ворчливо предсказав, что дичь в здешних лесах очень даже пуганная, и охотники ничего не добудут.