Скрипучая дверь отворилась, в балагане появилась знакомая мужичка. Подошла к топчану, на котором лежал Гариц, молча принялась рассматривать его. Граф спокойно встретил изучающий взгляд, не отвернулся и никак не выказал одолевавшего беспокойства. От него не дождутся уклончивого взгляда, судьбу следует встречать глаза в глаза, даже если ты лежишь, не в силах подняться.

Взгляд у девицы был странный: ни угрозы, ни злорадства, ни любопытства. Глаза прозрачно-зелёные, цвета стоячей июньской воды. Не вяжутся такие глаза с редкостной красоты ресницами: густыми, длинными, удивительного пепельного цвета. И ван Гариц вдруг сообразил, что во время прошлой встречи принял решение послать браконьера парламентёром, ещё не зная, что это не парень, а девка. Просто не мог представить такие ресницы на посиневшем лице удавленника.

– Ты хоть понимаешь, – спросила девица, – что с тобой должны сделать за поджог?

Она явно ждала, что граф, поменявшийся местами с недавней пленницей, напомнит, что он-то её отпустил, самая форма вопроса предполагала разговор по накатанной колее, но ван Гариц игры не принял, продолжая молча смотреть и ждать.

– По счастью, я не люблю жечь людей, ни мужчин, ни женщин, – произнесла девица заключительную фразу. – Вы оба останетесь жить.

Можно подумать, что именно она командует в лесном селении и решает судьбу пришельцев. Хотя, конечно, рассказ охотницы, о том, как с ней обошлись, взяв на ловле, наверняка сыграл свою роль при вынесении приговора. Так что, пусть корчит хоть саму справедливость. Сегодня она в своём праве.

А приговорённых огнёвские мужики, значит, жгут. Ещё одно преступление: присвоить право суда и смертной казни. Жгут, скорей всего, в тех самых угольных ямах, возле которых кормится вся деревня. Недаром же была обронена фраза, что тех, кто кабанит уголь, старики самих бы на уголь пережгли. Значит, бывало такое… Ван Гариц отдалённо не представлял, как выглядят пресловутые угольные ямы, но заранее проникся к ним стойким недоброжелательством.